Философ Ханна Арендт написала в 1943 году короткое эссе «Мы беженцы». Там есть одна фраза: «Мы потеряли наш дом, что значит привычность ежедневной жизни. Мы потеряли наше занятие, что значит уверенность в том что мы хоть как-то полезны в этом мире. Мы потеряли наш язык, что значит естественность реакций, простоту жестов, непринуждённое выражение чувств».
Описание состояния узнаваемо.
Идентичность это не одна вещь. Это набор ролей, привычек, контекстов в которых человек узнаёт себя. Профессия. Семейная роль. Друг такой-то компании. Сосед. Покупатель в этом магазине. Прихожанин этого храма или завсегдатай этого кафе. Член этой социальной группы. Носитель этого культурного кода. Когда происходит переезд, большинство этих опор пропадают одновременно или становятся невидимыми. Профессионал тут не профессионал, потому что диплома не признают. Сын или дочь тут не сын и не дочь, потому что родителей рядом нет. Друг компании тут одинок. Завсегдатай кафе тут только пришедший.
Возникает странное состояние: я вроде тот же, но меня здесь нет. Я как звук в лесу: технически существую, но если никто не слышал, был ли я.
В психологии есть модель аккультурации, которую разработал Джон Берри в семидесятых. Он предложил два вопроса: насколько важно сохранить свою исходную культуру и насколько важно принять новую. Из этих двух вопросов получаются четыре стратегии. Ассимиляция: новую важно, свою не важно, человек растворяется в новой среде, отказывается от прошлого. Сепарация: свою важно, новую не важно, человек живёт в анклаве, не интегрируется, поддерживает связи только со своими. Маргинализация: ни свою, ни новую, человек висит в воздухе, не принадлежит никому. Интеграция: и свою, и новую, человек удерживает обе, переходит между ними, пользуется обеими.
Берри показал что интеграция связана с лучшим психическим здоровьем. Маргинализация с худшим. Это исследовалось много раз и подтверждается. Но интеграция самая сложная, потому что требует удерживать две системы координат одновременно, и иногда они противоречат.
Большинство клиентов которые приходят ко мне с темой идентичности находятся либо в маргинализации, либо в острой фазе перехода между состояниями. Они говорят: я больше не оттуда откуда уехал, но я и не местный. Я никто. Это никто переживается как пустота. Иногда как стыд. Иногда как агрессия в ответ на любой вопрос об идентичности.
Что я делаю в работе с этим. Сначала признаю что состояние реально и что оно неприятно. Потом раскладываю идентичность на компоненты. Не «я такой-то по национальности» целиком, а: какой у меня язык повседневности, в каком языке я думаю, в каком вижу сны, на каком пишу личный дневник, в каком ругаюсь когда больно. Какая у меня кухня, к какому климату привычно тело, какие праздники мне эмоционально важны, какие нейтральны, какие безразличны. Каких авторов я читаю, какую музыку слушаю фоном. Кто мои близкие люди и где они физически.
Идентичность собирается из таких ответов. Она оказывается мозаичной, и это нормально. Я могу думать на одном языке, готовить кухню второго, жить по графику третьего, праздновать праздники четвёртой традиции, и читать авторов пятой. Это не предательство ни одной из сторон. Это настоящее состояние человека который прожил то что он прожил.
Идея что идентичность должна быть монолитной это идея девятнадцатого века, эпохи национальных государств. Эмиграция её ломает, и многим больно от этой ломки. Но за болью есть свобода: можно перестать выбирать одну единственную принадлежность и начать существовать как человек со сложной биографией.
Эдвард Саид называл это состояние состоянием изгнания, и считал что у него есть свой эпистемологический бонус: изгнанник видит обе культуры со стороны, не растворён ни в одной, и поэтому может замечать то что местные не замечают. Это маленькая компенсация большой потери, но она реальна.
Идентичность не объект. Она процесс. У эмигранта этот процесс просто стал виден ему самому, потому что земля под ногами шевельнулась. У местных он скрыт, потому что земля стоит. И это может быть болезненно, но это и точка наблюдения которая большинству людей недоступна.
Когда клиент перестаёт пытаться ответить на вопрос «кто я» одним словом, и начинает описывать себя как набор ответов, тревога обычно уходит. На её место приходит что-то спокойное и сложное. Не радость, скорее устойчивость.