Странная вещь эмиграция. Нечего хоронить, никто не умер, всё технически на месте, и одновременно жизнь которая была вчера уже не существует.
В психологии есть концепт который придумала Полин Босс, американская исследовательница. Она работала с семьями солдат, пропавших без вести во Вьетнаме, и заметила: эти семьи горюют иначе, чем семьи погибших. У них нет тела. Нет похорон. Нет точки в которой можно поставить запятую и начать жить дальше. Близкий человек одновременно и здесь, и нет. Босс назвала это неоднозначной потерей. Понятие потом расширилось на деменцию, разводы, потерю контакта со взрослыми детьми, и оказалось что эмиграция тоже сюда попадает.
Эмигрант теряет страну, которая продолжает существовать. Дом, в котором живут другие люди или который стоит запертый. Друзей, с которыми можно созвониться, но не зайти на чай. Профессиональный статус, который где-то всё ещё ваш, но не работает там где живёшь. Родителей, которые на расстоянии. Запахи, которые приходят на улице и сбивают дыхание. Пейзажи которые видишь во сне.
Главная сложность неоднозначной потери: горевать неудобно. Окружающие не считают что есть повод. Сам человек не считает что есть повод. Логика говорит: ты живой, у тебя крыша над головой, многие в худших обстоятельствах, перестань. И горе уходит в подполье. Оттуда оно влияет: через бессонницу, раздражительность, смутное ощущение что что-то не так, потерю интереса к тому что раньше радовало, тревожность которая не привязана ни к чему конкретному.
Когда клиент приходит с этим состоянием, первое что я делаю это называю происходящее. Просто называю: то что с тобой это горе. Не депрессия (хотя похоже), не выгорание (хотя похоже), не лень и не слабость. Горе. У него своя анатомия, свои фазы, свой темп. Оно проходит, но не быстро, и не сразу понятно когда оно проходит.
Чем неоднозначная потеря отличается от обычной потери? Тем что нет финала. Если близкий умер, со временем психика выстраивает новую конфигурацию, в которой он есть, но в виде памяти, и эта конфигурация устойчива. Если страна где-то существует, и ты теоретически можешь туда вернуться, и иногда возвращаешься на неделю и снова уезжаешь, то психика не может закрыть гештальт. Она держит дверь открытой. Это утомляет.
Эмигрант часто чувствует ровно это: каждое решение про новую страну как закрепление, и закрепление пугает, потому что закрепиться значит признать что вернуться уже не получится. Поэтому многие живут в чемоданах годами. Снимают, не покупают. Не учат язык всерьёз. Не строят социальные круги. Дверь должна оставаться открытой, на всякий случай.
Как с этим обходиться? Первый шаг назвать. Второй шаг признать что у этого состояния есть право существовать. Не нужно его убеждать что всё в порядке, что я сам выбрал, что мне повезло. Эти аргументы верны, и они не отменяют горя.
Третий шаг найти ритуалы. Психике нужны точки в которых можно отметить что что-то закончилось. Похороны это такая точка для смерти. Для эмиграции точек обычно нет, и приходится придумывать. У одного клиента это был день, в который он разобрал коробки которые ехали с ним из дома и которые он не открывал четыре года. Он перебрал каждую вещь, что-то выбросил, что-то оставил, и сказал: всё, это уже не дом, это вещи из дома. После этого, по его словам, начался другой период жизни.
Четвёртое: разрешить себе двойственность. Можно одновременно быть здесь и тосковать по тому что осталось. Это не противоречие, это естественная двойственность неоднозначной потери. Кто пытается её разрешить через «выбери что-то одно» обычно теряет жизненную силу.
Босс пишет где-то, что у её клиентов в кухне иногда стояли два стула. Один пустой, для пропавшего. Не как памятник, а как признание что он есть и его нет одновременно. У эмигранта тоже бывает свой пустой стул. Может быть это видеозвонок маме раз в неделю в одно и то же время. Может быть это блюдо которое готовится на праздник, хотя праздник в новой стране не отмечают. Может быть это привычка читать новости из дома утром, хотя они каждый раз ранят.
Пустой стул не мешает жить. Он напоминает что есть часть, которая осталась там. И эта часть имеет право быть.